Незаметные.

Сестра не могла заснуть при свете, я – при громких звуках. Впрочем, отчего громких? Даже топот мышиных коготков по полу мог заставить меня подскочить от ужаса. Думаю, нам не хватало еще одной сестры или брата, которые подлетали бы от при прикосновении к ним, но, в сущности, уже двоих нас было, мне кажется, чуть-чуть слишком много.
Мы начинали свой день с перебранки в ванной – кто первый, кто ближе к крану, чей тюбик пасты и чье полотенце. Однажды мы так свернули кран, но не было никого, кто настучал бы нам за это по башке, потому что родителей у нас давно нет. Не то, чтобы несчастный случай трагически унес их от нас или долгая болезнь подточила их здоровье до нулевой отметки… Нет, ничего такого не было. В один момент их просто не стало, и мы редко говорили об этом с сестрой. Мы, как вы уже поняли, в принципе редко болтаем по душам, да и, думаю, она вряд ли помнит, какой у мамы цвет волос. Да что там, я тоже не помню.
Мы несовершеннолетние, но никому до нас нет дела, будто мы призраки или что. Мы ходим в школу, но ни с кем там не говорим. Учителя никогда не вызывают нас к доске, не хвалят за хорошие оценки, не ругают за плохие, а одноклассники… У нас с сестрой нет ни друзей, ни врагов. Нас не считают странными или клевыми, нас не то, чтобы не замечают, но… Знаете, есть такие книги по психологии, где говорится, что сейчас подростки предоставлены самим себе? Родители и учителя теперь – новое поколение, им ни до кого нет дела, кроме себя и своей карьеры. А их ученики и дети становятся настоящими невидимками. Только в книгах это все фигурально описывается, а у нас как-то мистически взаправду. Нас и правда не замечают. Никто. Совсем.
Вроде бы, меня это должно заботить, но совсем не заботит. Я мог бы вставать посреди контрольной, проходить через весь класс и списывать ответы у Бетти, но я не делаю этого. Мне это не нужно: я хочу знать свои оценки, чтобы, понимаете, уровень не сбивать. Зачем мне этот уровень, я и сам не знаю, но отец тоже часто говорил: «Главное, Роб, - держать марку. Это главное.» Я и держу. Но не потому что отец так говорил, а потому что я сам этого хочу.
Знаете, бывает так, что у вас долго какие-то дурные предчувствия, а потом ненадолго лучше, а потом снова паршиво – и, кажется, конца этому нет. Вроде как после того, как выпьешь много дешевого вина. Вот так и у нас с сестрой. Мы, кажется, единственные в мире люди, кто нас видит, да вот беда: глаза бы мои ее не видели. Какое благо для человечества, что оно ее не замечает. Может, я и не подарок, но сестра-то точно никогда не будет лежать в мешке Санты. Кажется, весь смысл ее жизни состоит в том, чтобы лишить меня смысла жизни. Как война без начала и без конца – вечный шах. А с чего все началось… Началось все с того, что она родилась с одним характером, а я с другим. И эти характеры в любом случае сражались бы друг с другом, только повод дай. А в мире таких поводов – море, мир-то у нас большой и разнообразный. Каждый в нем что-то под себя находит.
И ведь не то, чтобы она была противная – или я плохой. Нет, ничего такого. Она, вроде как, девчонка хоть куда, за таких душу продают. Худая такая, хозяйственная, серьезная. А как меня видит, у нее в голове что-то, видимо, заклинивает. Как и у меня. И мы только и делаем, что гадости друг другу говорим. Никак это правило не нарушить. Такая большая пропасть между нами, что если кто решит шагать вперед, его вполне можно будет назвать самоубийцей.
Вы, наверное, думаете, что я пишу это, потому что хочу продолжить эту скучную тягомотину, представляющему собой рассказ о своей жизни, словами: «Но однажды меня заметили…» - но ничего такого. Не обратила на меня внимание красотка на улице, не подошел мужик в черных очках с предложением работать на разведку, не подослали ко мне убийцу, считающего, что у меня сверхспособности. Даже рядом ничего такого нет. Мы просто живем с сестрой в этом старом полузаброшенном доме, в котором родились, ведем между собой локальные бои, ходим в школу, едим вечером холодную курицу из большого супермаркета на углу. Ничего не меняется.
Хотя, нет, погодите. Был один случай… Когда-то прихожу домой, а сестра в слезах сидит. В первый раз видел, чтобы она плакала. Мне даже немного по себе стало. «Ты чего?» - говорю. А она смотрит на меня так, словно, кроме меня, никого на свете нет, и говорит: «Я неправильно только что слово написала…» Ну, у нее пунктик насчет слов, но раньше не видел, чтоб она из-за этого так убивалась. Я подошел, посмотрел, а у нее слово «дом» через «а» написано. В сочинении о нас, о том, как мы живем тут, в этом доме, и никто нас не видит. И что мы тут умрем, а никто нас не похоронит даже, так и будем тут сидеть за обеденным столом, отвернувшись друг от друга в разные стороны. И в конце была странная строчка, я так и не понял, что сестра хотела сказать: «Когда не принимаешь мир в себя, мир не принимает тебя тоже». Тетрадку она почти тут же вырвала, просто я читаю быстро. И почти все успел прочесть. Вы не подумайте, я и сейчас считаю это галиматьей, просто сестра раньше никогда не писала сочинений. Так что я тогда так удивился, что даже не стал над ней шутить. Просто пожал плечами и ушел к себе. И до сих пор ни разу ей не припоминал ее «дам».
Не думаю, что здесь когда-нибудь что-нибудь поменяется. Скорее всего, сестра права. И мы так и будем всю жизнь смотреть в разные стороны по две стороны одного стола.
Меня зовут Роберт, и меня не замечают. Чао.